М То есть они эту информацию, как правило, где-то, ну, находят в информационных каких-то каналах немедицинского направления?
Р Конечно, правильно.
М А это, может быть, какие-то статьи или какие-то ?
Р Всё, что угодно, может быть. И самое интересное в том, что человек… ну, такая сущность человека, что он хочет верить всегда в лучшее, и он хочет верить в то, что у него, действительно, ничего нет. Поэтому он будет выискивать то, чтобы подтвердить ещё раз мысль, что у него ничего нет. Вот это самое худшее.
М Ага. Ну, я так поняла, что всё равно как… они не ищут какие-то другие каналы?
Р Нет. Они рано или поздно, они , да. Но потом уже начинаем… настраиваемся как угодно, для кого как объяснять. То есть не пускаем, конечно, на самый низкий уровень, но стараемся объяснить, растолковать человеку, что это для него в первую очередь нужно.
М Скажите: а что вот вообще можно сделать – вот вы уже как практик – для таких групп риска, для того, чтобы увеличить всё-таки обращаемость этих представителей этих групп риска в спеццентры? Вот что-то нужно такое массовое сделать? Есть какое-то ?
Р Я думаю, что всё-таки должны выступать. Вот эти передачи и вот эти информационные сайты как-то должны контролировать врачи и люди, которые сталкиваются с этим заболеванием. Почему?
М .
Р Конечно. Почему? Потому что не всё можно выпускать на сайтах и не всё можно рассказывать людям. Что-то, действительно, на чём-то нужно акцентировать внимание, а на чём-то не нужно акцентировать внимание. Всё чаще акцентируют внимание на второстепенных фактах, чем на именно том, что необходимо. Вот что самое страшное. И кроме этого, мне кажется, что нам, наверное, надо – вот даже вот при проведении вот этих ДКТ – нам нужно не гнаться за количеством, а гнаться за качеством. То есть вот вы видите, допустим, 2006-й год – это про тестирование – было 333 человека. 2007-й год: 2445. 2008-й год: 2801. То есть вот это всё реальные люди, которые были протестированы. Но самое страшное в том, что сейчас, на сегодняшний момент, в три раза увеличилось количество необходимых протестироваться. То есть качество уже намного будет хуже. Потому что времени очень мало: четыре часа на 35 человек. Этого, действительно, мало. Это… ты просто, как робот говоришь. То есть ты не реагируешь на человека. А, к сожалению великому, потребители инъекционных наркотиков – они требуют особого подхода. То есть каждому нельзя автоматом сидеть и говорить одно и тоже. Ему иногда важно твоё выражение лица, иногда важна просто улыбка. У меня попался первый раз за сколько лет человек, который, вдруг, ни с того, ни с сего зашёл в автобус и говорит: "Я не дам вам руку тестировать". Я говорю: "Почему?" – "Потому что вы относитесь к нам, к наркоманам, как к людям чуть ли не третьего сорта". Я ему объясняю: "Вы понимаете, для меня не существует людей – наркоманов, не наркоманов. Для меня существуют больные люди. Всё. У меня больше ничего. Я к вам отношусь, как к обычному человеку. То есть мне без разницы кто вы и что вы: вор, рецидивист, убийца. Вы для меня в первую очередь человек либо больной, либо здоровый. Я вам должна либо помочь, либо сказать: "Спасибо, у вас всё хорошо"". Вы знаете, у него поменялось, наверное, выражение лица. Он сказал: "Да, доктор, пожалуйста. Вам из какого пальца нужно брать?" Понимаете, то есть если бы я автоматом начала, то он бы развернулся, ушёл. То есть вот это самое главное. То есть здесь потеряется качество. Понимаете, до человека нужно достучаться? Любого человека, какой бы он, в каком бы он состоянии ни был, до него нужно достучаться. Если, допустим, наркологи работают: хотим – не хотим, получится – не получится, ваше согласие… только их согласие, – то у нас тут нужно достучаться, чтобы он сам дал своё согласие. То есть это… иначе мы получим какую-то бяку.
М Ага. Ну, и поэтому, я так поняла, что и вы, и атутрич-работники, и психолог же есть в организации, да?
Р Психолог есть.
М Все работают в этом направлении?
Р Конечно.
М Слаженная эта работа?
Р Конечно. У нас семья.